Десятый пункт

Часто ли вы обращали внимание на правила пользования метрополитеном? Наверное, уже никто и не помнит, каким был последний пункт этих правил. Скорее всего, он уже и не сохранился ни на одном отпечатанном экземпляре. В нашей подземке я видел его лишь единожды. В метрополитенах других городов этот пункт тоже постарались убрать, чтобы не будоражить население.

Так получилось, что мне часто приходится ездить на метро, как и огромному числу людей. В поисках времяпрепровождения в пути взгляд нередко натыкается на эту обрамлённую сероокрашенным металлом бумажку. Я думал, что уже неплохо её изучил, поэтому был очень удивлён, встретив на ней предпоследним пунктом нечто для меня новое. Эти правила висели в вагоне старого образца, с ещё яично-жёлтыми рельефными стенками и деревянными оконными рамами. Такие вагоны изредка попадались мне по пути, но подобных правил я в них больше не видел.

Возможно, вам знакомо ощущение, когда вы выхватываете из картины окружающего мира какую-то неожиданную деталь, и она становится ключом к объяснению цепочки странных якобы не связанных между собой событий, которые незаметно происходят в вашей жизни, привычно принимаемые за абсолютную норму. Мозг отказывается задаваться вопросами или обращать внимание своего обладателя на подобную ерунду. Общаясь с людьми повышенной чувствительности, я нередко слышал, что они на дух не переносят поездки в метро и лучше доплатят в наземном транспорте с пересадкой, чтобы добраться до цели. Многих беспокоили звуки, сопровождающие движение вагонов; тем же некоторым, кто был вынужден в силу обстоятельств пользоваться услугами метрополитена, приходилось включать свои плееры на максимальную громкость, лишь бы не слышать за стуком колёс посторонний скрип и скрежет. Часто людей угнетали совсем не звуки. Бывало, поезд замедлял свой ход и останавливался в тоннеле. На смену какофонии колёсных пар приходила закладывающая уши ватная тишина. Даже музыка из наушников, шелесты одежды вязли в ней. Обнаружившиеся во всеобщем молчании разговоры смолкали сами собой. Хуже всего было, когда притухали освещающие вагон лампы. Оторванные от бурлящего потока жизни толщей земли люди замирали в напряжённом молчании. Иногда поезду удавалось продолжить своё движение с первого раза, нередко же на это уходило несколько попыток, но так или иначе яркому свету фар удавалось прорвать скопившуюся за стеклом машиниста тьму и проложить дорогу к станции. Остановки метрополитена с их ярким освещением не волновали подземных путешественников, а напротив, успокаивали напряжённые нервы особо трепетных людей.

Как-то я беседовал с одним стариком. Он работал машинистом подземного поезда и на свою беду обладал поразительной чувствительностью к подобной «мистике», как он её называл. Работа давалась ему с трудом, постоянное чувство тревоги он приучился глушить небольшими порциями спиртного. Постепенно это переросло в пагубную привычку и привело к его увольнению. Правда, как он мне рассказывал: «Я уже был готов самостоятельно бросить эту чёртову контору, только больше бы не видеть эти проклятые тёмные переезды». Повышенная восприимчивость, сделав алкоголиком, привела его в один из притонов, куда попадает опустившийся люд. Находясь там по одному делу, я и заприметил его синюю рабочую куртку. «За полное освещение метро, будь оно проклято!» — провозглашал старик тост под смех собутыльников. Его одежда вкупе с тостами мне показалась странной для бара, тем более что компания не походила на слёт работников подземки. Сумев отвлечь старика и усадить за свой стол, я попытался расспросить его о причине такого странного поведения.

Старик оказался крепким выпивохой и довольно подозрительным типом. Кое-как успокоив, что не отношусь к каким-либо органам, я расположил его к себе. Я начал разговор издалека и потихоньку подбирался к заинтересовавшей меня теме. Мне и раньше приходилось слышать кое-какие истории о подземке, но все они были от третьих лиц и больше походили на городские байки. Сейчас же передо мной сидел живой свидетель чего-то необычного для нашей повседневной жизни, свидетель, могущий утолить разгоревшийся костёр моего любопытства.

«Никогда не обманывайся ярким светом ламп на подземных станциях», — говорил старик. «Метро — это гиблое место, но хуже всего эти чёртовы переезды. Живым людям надо ходить под солнцем, им нет места под землёй, а на такой глубине нет места даже для мёртвых». Периодически рассказчик начинал бранить городскую власть за недоразвитие наземного транспорта, и мне с трудом удавалось вернуть разговор в нужное русло. Наконец он подошёл к приключившемуся с ним. «Я давно подозревал, что дело в этих перегонах нечисто. Это было на самом длинном из них — между Елизаровской и площадью Александра Невского. Я вёл состав без пассажиров, на так называемой обкатке состава. Не представляю, что случилось бы, будь со мной люди». Поседевший машинист махом опрокинул в себя полную рюмку и, подождав, когда принесут ещё, продолжил. «Сначала всё шло как обычно. Ровный ход, череда светлых ламп в тоннеле, стук колёс — всё как положено. Нужно тебе сказать, что в этом месте путь не прямой, а с лёгким изгибом, таким, что станция скрывается за поворотом. И вот сначала мне не понравилось освещение. На головном вагоне установлены фары с повышенным световым потоком, но по мере движения состава свет их тускнел, как будто на пути что-то вставало. Вскоре это стало напоминать какой-то туман, дымку, через которую уже с трудом пробивался свет. Удивлённый подобным обстоятельством, я попробовал дозвониться до дежурного, чтобы узнать или предупредить о случившемся, но связи не было. Я сбавил скорость, и некоторое время ехал так. Этот перегон длится целых четыре километра и с моей скоростью в 40 км/ч я должен был уже его проехать. Я посмотрел на циферблат часов и меня как будто пронзил ток — я ехал уже 8 минут, понимаешь?!!» — старик хрипел, схватив меня за рукав. Его лицо побледнело от воспоминаний, несмотря на выпивку, которую он начал поглощать в чудовищных количествах.

«Потрясённый временем, я увеличил скорость и проехал ещё с километр. Станции не было, и я, не зная, что делать, остановил состав. Вокруг моей кабины была уже не дымка, а настоящая темнота, стен тоннеля видно не было, только свет фар еле падал на уходящие во мрак рельсы. Когда поезд остановил движение, мне показалась, что тьма набросилась на мой состав, резко надвинулась стеной, словно нас укутало в чёрное покрывало. Я не был тогда пьян!!» — бывший машинист вдруг вскричал, брызгая слюной и разлив очередную рюмку. Его глаза вылезли из орбит, а на лбу выступили капли пота. «Я не был тогда пьян, но полез за бутылкой, когда поглядел в боковое зеркало. Вокруг кабины стоял мрак, а в зеркале отражался тоннель перегона без какого-либо признака моих вагонов! Я боялся протереть эту чёртову стекляшку или же оглянуться и посмотреть на свои вагоны, чтоб убедить себя, что это всё мираж.»

«Не знаю, сколько я сидел в ступоре, на автомате отхлёбывая из бутылки, но тут случилось нечто, что повергло меня в дикий ужас. Мой состав с резким визгливым скрежетом начал сдвигаться назад, как будто что-то его тянуло!! Страх вышиб у меня последние остатки самообладания, и лишь на рефлексе я включил двигатель. Поезд еле смог преодолеть тянущую его назад силу! Фары, включённые максимально ярко, резали окружающую темноту, и на границе света мрак бурлил и вскипал, словно река на порогах. Я допил бутылку коньяка за считанные секунды. В какой-то момент поезд вынырнул в привычный тоннель. К счастью, нас разделяла приличная дистанция с впереди идущим составом, иначе быть катастрофе. Впрочем, я тогда об этом не думал. Светильники адаптационного освещения вихрем промелькнули мимо меня. Резко затормозив на станции, я пулей вылетел из кабины и сбежал. После меня поймали, обвинили в пьянстве и рассчитали… Не доверяй метрополитену, сынок». Последние слова старик шептал, уже обмякнув на протёртом диване. Он вырубился.

Я заплатил по счёту и вышел на свежий воздух. Дыша полной грудью и глядя на солнце, я не принял всерьёз рассказ старика, посчитав за пьяный бред и попытку оправдать вылет с работы. Но увиденный экземпляр правил заставил вспомнить об этом рассказе и снова усомниться в безопасности окружающей меня действительности. После я пытался разыскать старика-машиниста, чтобы подробнее расспросить, но мне рассказали, что после очередной дикой попойки его нашли мёртвым в канаве. Видимо, он умер от алкогольного отравления или же просто захлебнулся в этой луже.

С тех пор я с настороженным подозрением отношусь к подземке и стараюсь больше передвигаться на наземном транспорте. Если же попадаю в метро, мой взгляд невольно обращается в сторону правил пользования Петербургским метрополитеном, пытаясь отыскать удалённый предпоследний десятый пункт, который гласил: «При остановке состава и отсутствии освещения пассажирам запрещено всматриваться в темноту за стеклом».
метки: в метро
обсудить (17)

одобрила Инна
+82 страшноне страшно
#7223 28 февраля 2016 г.
Первая жена
События, о которых пойдёт речь, имели место в деревушке Луговая, Пермского края и приходятся примерно на середину двадцатых годов прошлого века. В те годы прабабушка моего друга Александра Васильевна была ещё маленькой босоногой девчонкой Шурой, лет семи или десяти от роду. Семья их даже по тем временам считалась многодетной. Шура самая младшенькая, помимо неё ещё две сестры и четыре брата, почти все погодки.

Глава семейства, Василий Карпеевич, был потомственным крестьянином, как и его предки, смолоду работал на пшеничной мельнице, принадлежавшей местному помещику. Родители его имели крепкое хозяйство, дети у них никогда не голодали, и всё же порой приходилось туго. Особенно тяжело пришлось Василию в Первую мировую войну, когда он остался единственным мужчиной в родне.

Незадолго до революции он женился на молодой девушке Евдотье, с которой был знаком с самой ранней юности. Её семья жила буквально в нескольких дворах от него. Закреплённая в детских забавах дружба со временем переросла в искреннюю, тёплую и крепкую привязанность. Буквально вся деревня сватала их друг за друга и спорила, когда же взрослеющий Василий сосватает Евдотью.

Свадьбу отыграли в 1917, а буквально через пару месяцев пришли вести о новой, на этот раз социалистической революции. Молодой Василий поддержал идеи, провозглашенные партией большевиков, а узнав о событиях гражданской войны, отправился в Красную армию добровольцем. Прощаясь с мужем, Евдотья в прямом смысле обливалась слезами, уговаривая его остаться, однако решимость убеждённого революционера оказалась непоколебима.

Осознав это, молодая жена поклялась супругу в вечной верности, заявив, что если он погибнет на войне, то она больше замуж не выйдет и будет преданна ему до скончания дней. Василий на это только снисходительно улыбался, заверяя супругу, что всё будет хорошо, что, как только Родина окажется в безопасности, он обязательно к ней вернётся.

Отчасти так и получилось. Пройдя всю гражданскую войну, выслужив уважение сослуживцев и руководства, с боевыми наградами и в должности помощника командира взвода Василий Карпеевич триумфально вернулся в родную деревню, однако жена его не дождалась…

Примерно за год до возвращения мужа, зимой это было, Евдотья отправилась к проруби бельё полоскать. Дело вроде и привычное, а всё же каждый раз настороже быть необходимо. Так задумалась она о муже, от которого давно весточки не поступало, да под лёд и соскользнула. Как только оказалась Евдотья в ледяной воде, тут же у неё руки ноги онемели, пальцы, словно в дугу скрутило, сознание гаснуть стало. И закричать сил нет — от холода дыхание парализовало. Одну только мысль морозная стихия отнять не смогла — о муже. Как подумала Евдотья, что своего Василия больше не увидит — во всю мочь закричала, а невдалеке как раз деревенские проходили, спасать бросились, насилу вытащили. Вроде и жива осталась, а всё же застудилась, по всей видимости, сильно. И через пару месяцев от горячки стаяла.

Вернулся Василий в деревню, а там ему только могилку показали, ещё тогда кресты ставили без фотографии, понятное дело. Сильно он горевал по Евдотье, да только где ж одному мужику с хозяйством управиться, а через год ещё и родственники тоже укорять стали, так и пришлось ему второй раз жениться.

Вторая жена, Тамара её звали, доброй и хорошей хозяйкой пришлась, она и родила Василию семерых детей. Сам он человеком стал уважаемым, а от председательской должности всё же отказался, продолжил муку молоть, как деды его. И вот произошёл с ним случай такой, лет через десять после возвращения, в один поздний августовский вечер.

Мельница Василия располагалась в нескольких километрах от деревни, за полосой леса, которая разделяла посёлок и тянущиеся к западу пшеничные поля. Лес огибала просёлочная дорога, на которой и располагалась деревня, так что путь к мельнице проходил по полукольцевой траектории. Однако была возможность проехать и напрямую. Через лесные заросли тянулась узкая петляющая колея, ездить по которой было тяжело даже налегке. Кругом сплошные ухабы, корни деревьев, выпирающие из-под земли, глубокие лужи, долго не просыхающие после дождя, и прочие особенности ландшафта. Лошади неоднократно теряли здесь подковы, а телеги ломались.

В тот вечер Василий с помощником задержались на мельнице допоздна. Дело известное, август, уборка яровой пшеницы в разгаре, самая загруженная пора. Помощник явно был недоволен задержкой и куда-то торопился. Заперев мельницу и погрузив последний мешок с мукой на телегу, он заявил, что в деревню возвращаться не будет и переночует в соседней. Василий только усмехнулся ехидно да рукой махнул, известное дело, зачем молодой парень в соседнюю деревню на ночь глядя бегает.

К тому времени стемнело уже полностью, ночь светлая, звёзды небо обсыпали, а воздух теплый и аж дрожит. Поправил Василий вожжи, хомут, забрался на телегу и стал раздумывать, как ему ехать. Направиться по объездной дороге, долго выйдет, только через час, а то и более дома будет, да тут ещё недавно разговор был, что девки вечером за лесом вой слышали. Поехать напрямки через лес, тоже не складно выходит, аккуратность нужна, тем более телега мешками загружена, сломаться может. Думал он так и вдруг вспомнил, что сегодня за весь день и куска хлеба съесть не успел, такой его сразу голод обуял, аж живот стиснуло. Как представил Василий, что ему до горячей похлёбки больше часа по дороге добираться, тут же решился через лес ехать.

До границы леса рукой подать было, быстро добрался, ну а далее скорость сбрасывать пришлось. Как въехал в лесной массив, сразу потемнело, звёзды и луна сквозь кроны сосен едва виднеются, колеи почти не видно. Однако лошадь эту дорогу знала хорошо, шла ровно, в нужных местах притормаживая. Едет Василий потихоньку, и вдруг вспомнилось ему, что эта просека близь деревенского кладбища пролегает, хотя и не пересекает его, а всё же с колеи по левую сторону памятники разглядеть можно. Сам-то он коммунистом был, а всё же жутковато ему сделалось, кладбище старое, дедовские байки на ум приходить стали. Ну и ситуация к тому способствует, ночью по лесу один едет, луна из-за веток едва виднеется, за каждым деревом страхи ночные мерещатся, а до дома не близко — минут пятнадцать или двадцать.

Через несколько минут доехал Василий до погоста, последние захоронения уже и вовсе от дороги близко — памятники в виде металлических обелисков, увенчанных красными звёздами. Тут и вспомнилась ему Евдотья, как они, детьми будучи, в этом лесу в прятки играли, а могилка её на этом же кладбище с другого краю теснилась. «Спокойного сна тебе, Евдотьюшка», — подумал Василий, и лошадь ускорил. Проехал он памятники, далее колея прямее пошла, а ему всё равно на душе не спокойно, ветер ещё поднялся и недобро так завывать стал и деревья раскачивать. Так ещё какое-то время прошло. И вот чувствует Василий, как взгляд за спиной чей-то… оглянулся резко — нет никого. «Перетрудился, видать, — думает, вот и кажется». Только вперёд посмотрел, а за спиной голос, звонкий, женский:

— Здравствуй, Василий Карпеевич!

Замер Василий, холод по его телу пробежал, понять не может, кому это в ночную пору через лес идти понадобилось. Какую-то секунду колебался он, а затем резко обернулся. Глядь! На возу фигура сидит, женская, по виду, в сарафане новом, а на голове у неё венок

БОЛЬШЕ ИСТОРИЙ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *